Светские формы досуга, общения (турнир, карнавал, театр) и образования (университет) в средневековой культуре Западной Европы

 
 

Светские формы досуга, общения (турнир, карнавал, театр) и образования (университет) в средневековой культуре Западной Европы

Реферат по дисциплине: Культура повседневности



 

Светские формы досуга, общения (турнир, карнавал, театр) и образования (университет) в средневековой культуре Западной Европы

 

Реферат 

по дисциплине: Культура повседневности

 

Оглавление

 

 

Введение………………………………………………………………………3

1. Рыцарство и турниры……………………………………………………6

2. Карнавал и народная смеховая культура……………………………10

3. Театр и бродячие актеры……………………………………………….14

4. Университет как величайшее изобретение Средневековья……….18

Заключение………………………………………………………………….22

Список литературы………………………………………………………...25

 

Введение

Наше представление о средних веках – пожалуй, больше, чем о других периодах истории, - искажено предрассудками. Иногда оно чересчур мрачное, иногда слишком возвышенное. Не сомневавшийся в себе 18 век считал средневековье просто варварством. Реакция на французскую революцию породила романтическое восхищение средними веками, которое обосновывалась тем, что разум привел к гильотине. Это вызвало и восславление так называемой «эпохи рыцарства», ставшее популярным благодаря Вальтеру Скотту. Имеется и третья точка зрения, отличающаяся от первых двух, хотя, подобно второй, выражающая восхищение средними веками: это – церковный взгляд, порожденный нелюбовью к Реформации. Здесь подчеркивается благочестие, ортодоксия, схоластическая философия и единение христианского мира под эгидой церкви. Во всех этих взглядах есть элемент истины: средние века были грубыми, они были рыцарственными, они были благочестивыми. Но если мы хотим видеть эпоху в истинном свете, мы не должны  противопоставлять ее нашему собственному времени, независимо от того, в чью пользу это противопоставление: мы должны попытаться увидеть ее такой, какой она виделась современникам [8].

«В средние все жизненные происшествия облекались в формы, очерченные куда более резко, чем в наше время. Страдание и радость, злосчастье и удача различались гораздо более ощутимо; человеческие переживания сохраняли ту степень полноты и непосредственности, с которой и поныне воспринимает горе и радость душа ребенка. Всякое действие, всякий поступок следовал разработанному и выразительному ритуалу, возвышаясь до прочного и неизменного стиля жизни. Важные события: рождение, брак, смерть – благодаря церковным таинствам достигали блеска мистерии. Вещи не столь значительные, такие, как путешествие, работа, деловое или дружеское посещение, также сопровождались неоднократными благословлениями, церемониями, присловьями и обставлялись теми или иными обрядами» [10; 7].

Бедствиям и обездоленности неоткуда было ждать облегчения, в ту пору они  были куда мучительнее и страшнее. Болезнь и здоровье рознились намного сильнее, пугающий мрак и суровая стужа зимою представляли собой настоящее зло. Знатностью и богатством упивались с большей алчностью и более истово, ибо они гораздо острее противостояли вопиющей нищете и отверженности. Все стороны жизни выставлялись напоказ кичливо и грубо. Отправление правосудия, появление купцов с товарами, свадьбы и похороны громогласно возвещались криками, процессиями, плачем и музыкой. Состояния  и сословия, звания и профессии различались одеждой. Из-за постоянных контрастов, пестроты форм всего, что затрагивало ум и чувства, каждодневная жизнь возбуждала и разжигала страсти, проявлявшиеся то в неожиданной жестокости, то в порывах душевной отзывчивости [10].

«Каждая эпоха жаждет некоего более прекрасного мира. Чем глубже отчаяние и разочарование  в неурядицах настоящего, тем более сокровенна такая жажда» [10; 38]. Желанье некоей прекрасной жизни во все времена обнаруживало перед собой три пути к этой далекой цели.

 Первый уводил прочь от мира: путь отречения от всего мирского. Здесь достижение цели кажется возможным лишь в мире потустороннем, как избавление от всего земного; всякий интерес к миру лишь оттягивает наступление обетованного блаженства. Христианство запечатлело это стремление в душах и как суть индивидуального существования, и как основу культуры с такой силой, что в течение долгого времени вступление на другой путь встречало почти непреодолимые препятствия [10].

Второй путь вел к улучшению и совершенствованию мира самого по себе. Средние века лишь едва-едва знали это стремление. Для них мир был хорош или плох ровно настолько, насколько это могло быть возможно. Сохранять добродетель в занятиях своей профессией – единственное, чем может мир быть полезен, но и тогда истинная цель – это жизнь иная. Даже если в формах общественной жизни и появляется что-либо новое, это рассматривается лишь как восстановление доброго, старого права или же, как пресечение злоупотреблений, произведенное по особому указанию властей. «В средние века ничто не нагнетало страх перед жизнью и отчаяние перед лицом грядущего, как это всеобщее отсутствие твердой воли к тому, чтобы сделать мир лучше и счастливее. Сам по себе мир не сулил никаких улучшений, и тот, кто жаждал лучшего и, тем не менее, оказывался неспособным расстаться с миром и мирскими соблазнами, мог лишь впадать в отчаяние; он нигде не видел ни радости, ни надежды; миру осталось уже недолго, и впереди ожидали только несчастья» [10; 39].

Третий путь к более прекрасному миру – путь мечтаний. Этот путь самый удобный, - правда, цель при этом нисколько не становится ближе. Раз уж земная действительность столь безнадежна, убога, а отказ от мира столь труден, так скрасим же свое существование прекрасной иллюзией, перенесемся в страну безоблачных грез и фантазий, сгладим действительность восхищением перед идеалом. Путь мечтаний преобразовывает формы жизненного уклада - в художественные. Но не только в художественных произведениях как таковых выражает он свою мечту о прекрасном, он хочет облагородить саму жизнь тем, что вносит в нее прекрасное, он наполняет общество элементами игры и новыми формами. Этот путь затрагивает форму и содержание общественной жизни точно так же, как и первые два стремления [10].

Рассмотрим светские формы досуга, общения и образования в средневековой культуре Западной Европы как мечту о прекрасной жизни.

 

Рыцарство и турниры

Культура рыцарского сословия в 11 – 15 веках в Западной Европе была важнейшей составной частью средневековой культуры. Возникновение рыцарства было вызвано военной необходимостью. Традиционная пехота варваров не могла противостоять конным воинам Востока, вторгавшимся в Европу. «Война становилась все более профессиональной, а вооружение – дорогостоящим. И в результате общество окончательно разделилось на «тех, кто работает» и «тех, кто воюет», - появилось рыцарство» [11; 218-219].

Идеология нового сословия, объединявшего всех светских феодалов вплоть до короля, возникла не на пустом месте. Глубочайшие корни рыцарских орденов, турниров и церемоний посвящения в рыцари лежат в священных обычаях самых отдаленных времен. Посвящение в рыцари – это этическое и социальное развитие обряда инициации, вручения оружия молодому воину. «Военные игры как таковые имеют очень древнее происхождение и некогда были полны священного смысла» [10; 90]. И рыцарская система ценностей представляла собой причудливый сплав варварства и христианства, согласно которой «рыцарь без страха и упрека» должен происходить из благородного рода, быть отважным воином, постоянно заботиться о приумножении своей славы, совершать подвиги, о которых должен был знать весь «христианский мир». Каждый рыцарь имел свой герб – отличительный знак рода и девиз – краткое изречение, обычно объяснявшее смысл герба [5]. Центральное место в этой системе занимал такой рыцарский идеал, как доблесть. Под доблестью рыцарь понимал смелость, доходящую до безрассудства, постоянный поиск опасностей и презрение к смерти – качества, которые подчеркиваются у героев рыцарских поэм. Неразрывно связана с доблестью и обязательность достойного поведения на рыцарском поединке. Кроме этого, идеальный рыцарь должен был хранить верность своим обязательствам перед сеньором или равным себе, быть щедрым по отношению к вассалам, защищать слабых и угнетенных. Щедрость и роскошество предписывались всем рыцарям. Они свидетельство широкой натуры [11].

«Каролингское Возрождение, а затем крестовые походы способствовали превращению рыцарей  из грубых вояк в образованных, владеющих не только мечом, копьем и конем, но и арфой, лютней, пером, а также изысканной речью аристократов» [4; 41]. В систему рыцарского воспитания  и образования включаются, наряду с военно-спортивными, науки музыкально-поэтические: пение, стихосложение, игра на лютне, риторика. Юные рыцари обучаются изысканному обхождению, этикету, вежливой речи, то есть всему тому, что получило наименование куртуазности (от французского слова «cour» - «двор» имеется в виду, конечно, королевский или княжеский двор). Входит в обычай служение Прекрасной Даме, причем, Прекрасной Дамой, которой служит рыцарь, посвящает ей свои стихи, ради нее сражается на турнире, вовсе не обязательно становится возлюбленная рыцаря, обычно эта дама – супруга сюзерена – герцогиня или королева. В этом случае рыцарь о любви и не помышляет, но воспевает красоту и добродетели жены сеньора. Конечно, Прекрасной Дамой может быть и знатная девушка, к которой рыцарь сватается (очень редкий случай) [12].

Хотелось бы отметить еще одну особенность рыцарской культуры – это замковая культура. «Замковая европейская культура имела свои специфические особенности: 1) западноевропейский замок противостоял городу; 2) замок рыцаря становился не только крепостью, не только центром управления хозяйством рыцаря (деревни, пастбища, поля, охотничьи угодья), но и очагом рыцарской культуры, своего рода мини-столицей» [12; 199].

Особое явление замковой рыцарской культуры – турниры. Чаще всего в своем замке, 2 - 3 раза в год собирал своих вассалов на турнир крупный властитель. Для турниров очень часто создавалась вымышленная романтическая ситуация. «Основа всего здесь – романтический декор с броскими названиями «Источник слез», «древо Карла Великого». Источник, впрочем, устраивают на самом деле. И затем целый год первого числа каждого месяца у этого источника неизвестный рыцарь ставит шатер, там восседает дама (т.е. ее изображение), которая держит единорога с тремя щитами. Каждый рыцарь, если он коснется одного из щитов или же велит сделать это своему оруженосцу, свяжет себя обетом вступить с рыцарем у источника в поединок, условия которого тщательнейшим образом сформулированы в пространных «статьях», являющихся одновременно и письменным вызовом, и описанием проведения схватки. Коснуться щитов мог только тот рыцарь, который находился в седле, из-за чего рыцари всегда должны были располагать лошадьми» [10; 89].

«Томительная мечта о подвиге во имя любви, переполняющая сердце и опьяняющая, растет и распространяется обильной порослью. Рыцарь и его дама сердца, герой ради любви – вот первичный и неизменный романтический мотив, который возникает, и будет возникать всегда и всюду. Это самый непосредственный переход чувственного влечения в нравственную или почти нравственную самоотверженность, естественно вытекающую из необходимости  перед лицом своей дамы выказать мужество, подвергаться опасности, демонстрировать силу, терпеть страдания и истекать кровью» [10; 82]. Восторги любовной романтики предназначались в первую очередь для непосредственных участников игры и для зрителей. Такая игра может принимать две формы: драматического представления или спорта. Средневековье явно предпочитало последнее – турнир.

Турнир – это военное состязание рыцарей в силе и ловкости. Участники турнира, одетые в боевые доспехи, разъезжались в противоположные стороны арены. По знаку судьи они мчались на конях навстречу друг другу. Тупым турнирным копьем рыцарь старался выбить противника из седла. Состязание кончалось иногда серьезными увечьями и даже гибелью некоторых участников. Победитель получал в награду коня и доспехи побежденного противника. Главное состязание устраивали в конце турнира – разыгрывалось сражение двух рыцарских отрядов. При этом сброшенные на землю воины могли быть растоптаны копытами коней. На турниры собиралось много зрителей. Знатные феодалы заполняли трибуны, а простой народ теснился вокруг арены [1].

 «Средневековый воинский спорт отличается от греческой атлетики тем, что он гораздо более далек от природы. Напряжение битвы обостряется такими побудительными стимулами, как аристократическая гордость и честь, романтически-эротическое, искусное великолепие. Все перегружено роскошью и украшательством, исполнено красочности и фантазии. Но, помимо игры и телесных упражнений, это также и прикладная литература. Влечения и мечты поэтической души нуждаются в драматическом воплощении, игровом осуществлении в самой жизни. Реальность не казалась прекрасной, она была суровой, жестокой, коварной; в придворной или военной карьере не так уж много находилась места для эмоций вокруг мужества-изо-любви, однако они переполняли душу, им хотели дать выход – и творили прекрасную жизнь, разыгрывая пышные игры» [10; 88].

И еще одно явление замковой рыцарской культуры – музыкально-поэтическое творчество трубадуров, труверов, миннезингеров. Так именовались почти исключительно благородные рыцари, сеньоры Прованса, севера Франции, Германии, сочинявшие стихи и особые песни. Центрами их творчества также являлись замки. «После того как в течение утра рыцари состязались в выбивании друг друга из седла, вечерами устраивались турниры певцов-поэтов. Рыцарь-поэт ни в коем случае не развлекал и не услаждал гостей сеньора – для этого существовали жонглеры и шпильманы, а также менестрели. Они - обслуживали. А трубадур или миннезингер – служил. Своему королю, Прекрасной Даме, Поэзии. Мало кто из них говорит о Боге. Куртуазные эпические и лирические поэмы и стихи трубадуров, труверов, миннезингеров отражают  эпоху, в которую были созданы» [12; 200].

Рыцарство не было бы жизненным идеалом в течение целых столетий, если бы оно не обладало необходимыми для общественного развития высокими ценностями, если бы в нем не было нужды в социальном, этическом и эстетическом смысле. Но рыцарский идеал можно было исповедовать лишь до тех пор, пока удавалось закрывать глаза на растущую силу действительности, пока ощущалась эта всепроникающая иллюзия.

 

Карнавал и народная смеховая культура

Празднества карнавального типа и связанные с ними смеховые действа или обряды занимали в жизни средневекового человека огромное место. «Кроме карнавалов в собственном смысле с их многодневными и сложными площадными и уличными действами и шествиями, справлялись особые «праздники дураков» и «праздник осла», существовал особый, освященный традицией вольный «пасхальный смех». Более того, почти каждый церковный праздник имел свою, тоже освященную традицией, народно-площадную смеховую сторону. Таковы, например, так называемые «храмовые праздники» обычно сопровождаемые ярмарками с их богатой и разнообразной системой площадных увеселений (с участием великанов, карликов, уродов, «ученых» зверей). Карнавальная атмосфера господствовала в дни постановок мистерий и соти. Царила она также на таких сельскохозяйственных праздниках, как сбор винограда, проходивший и в городах. Смех сопровождал обычно и гражданские и бытовые церемониалы и обряды: шуты и дураки были их неизменными участниками и пародийно дублировали различные моменты серьезного церемониала (прославления победителей на турнирах, церемонии передачи ленных прав, посвящений в рыцари и др.). И бытовые пирушки не обходились без элементов смеховой организации, например, избрания на время пира королев и королей «для смеха»» [2; 7].

Все названные нами организованные на смеховом начале и освященные традицией обрядово-зрелищные формы были распространены во всех странах средневековой Европы, но особенным богатством и сложностью они отличались в романских странах, в том числе и во Франции.

Хотелось бы отметить, что «карнавал это, по преимуществу городской праздник» [9; 106]. Все карнавальные формы давали совершенно иной, подчеркнуто неофициальный, внецерковный и внегосударственный аспект мира, человека и человеческих отношений; они как бы строили по ту сторону всего официального второй мир и вторую жизнь, которым все средневековые люди были в большей или меньшей степени причастны, в которых они в определенные сроки жили. «Это особого рода двумирность, без учета которой культурное сознание средневековья не может быть правильно понято. Двойной аспект восприятия мира существовал уже на самых ранних стадиях развития культуры (фольклор первобытных народов), далее традиции были переняты празднествами античного мира (в особенности римскими сатурналиями), таковы и средневековые карнавалы» [2; 8].

Специфическая особенность обрядово-зрелищных смеховых форм средневековья: карнавал не знает разделения на исполнителей и зрителей. Он не знает рампы даже в зачаточной ее форме. Карнавал не созерцают, в нем живут, и живут все, потому что по идее он всенароден. Пока карнавал совершается, ни для кого нет другой жизни, кроме карнавальной. От него некуда уйти, ибо карнавал не знает пространственных границ. Во время карнавала можно жить только по его законам, то есть по законам карнавальной свободы. «Карнавал носит вселенский характер, это особое состояние всего мира, его возрождение и обновление, которому все причастны» [2; 9].

Еще одна существенная особенность всех обрядово-зрелищных смеховых форм средневековья – это праздничность. «Празднество (всякое) это очень важная первичная форма человеческой культуры. Празднество всегда имело существенное и глубокое смысловое, миросозерцательное содержание. При этом празднества на всех этапах своего исторического развития были связаны с кризисными, переломными моментами в жизни природы, общества и человека. Моменты смерти и возрождения, смены и обновления всегда были ведущими в праздничном мироощущении. Именно эти моменты в конкретных формах определенных праздников и создавали специфическую праздничность праздника» [2; 11]. Во времена средневековья эта праздничность праздника, то есть его связь с высшими целями человеческого существования, с возрождением и обновлением, могла осуществляться во всей своей неискаженной полноте и чистоте только в карнавале и в народно-площадной стороне других праздников.

Особо важное значение имела отмена во время карнавала всех иерархических отношений. На карнавале все считались равными. Здесь на карнавальной площади господствовала особая форма вольного фамильярного контакта между людьми, разделенными в обычной жизни непреодолимыми барьерами сословного, имущественного, служебного, семейного и возрастного положения. На фоне исключительной иерархичности феодально-средневекового строя и крайней сословной и корпоративной разобщенности людей в условиях обычной жизни этот вольный фамильярный контакт между всеми людьми ощущался очень остро и составлял существенную часть общего карнавального мироощущения. «Человек как бы перерождался для новых, чисто человеческих отношений. Отчуждение временно исчезало. Человек возвращался к себе самому и ощущал себя человеком среди людей. И эта подлинная человечность отношений не была только предметом воображения или абстрактной мысли, а реально осуществлялась и переживалась в живом материально-чувственном контакте. Идеально-утопическое и реальное временно сливались в этом единственном в своем роде карнавальном мироощущении» [2; 12].

В процессе многовекового развития средневекового карнавала, подготовленного тысячелетиями развития более древних смеховых обрядов (включая на античном этапе сатурналии), был выработан как бы особый язык карнавальных форм и символов, язык очень богатый и способный выразить единое, но сложное карнавальное мироощущение народа. Мироощущение это, враждебное всему готовому и завершенному, всяким претензиям на незыблемость и вечность, требовало динамических и изменчивых, играющих и зыбких форм для своего выражения. «Пафосом смен и обновлений, сознанием веселой относительности господствующих правд и властей проникнуты все формы и символы карнавального языка. Для него очень характерна своеобразная логика «обратности», «наоборот», «наизнанку»,логика непрестанных перемещений  верха и низа «колесо», лица и зада, характерны разнообразные виды пародий и травестий, снижений, профанаций, шутовских увенчаний и развенчаний. Вторая жизнь, второй мир народной культуры строится в известной мере как пародия на обычную, то есть внекарнавальную жизнь, как мир «наизнанку». Но нужно подчеркнуть, что карнавальная пародия очень далека от чисто отрицательной и формальной пародии нового времени: отрицая, карнавальная пародия одновременно возрождает и обновляет. Голое отрицание вообще совершенно чуждо народной культуре» [2; 13].

Но есть еще одна сторона карнавала, во всех праздниках такого рода неизменно присутствует «иррациональный» элемент, причем особенно важно подчеркнуть, что как раз он-то всегда так привлекает человека толпы: ведь именно этот элемент больше, чем, что бы то ни было, соответствует влечениям «падшего человека» в той мере, в какой они способствуют выявлению самых низших сторон его существа. В этом и состоит истинный смысл рассматриваемых нами праздников: он заключается в том, что бы каким-то образом «канализировать» эти влечения и сделать их, насколько это возможно, безопасными, дав им возможность проявиться лишь  на краткое время и при строго определенных обстоятельствах, заключив их тем самым в тесные рамки, которых они не в силах переступить. В противном случае эти склонности, не получая минимального удовлетворения, могли бы вызвать своего рода взрыв, чьи  последствия сказались бы на всей совокупности как индивидуального, так и коллективного бытия, послужив причиной куда худшего беспорядка, чем тот, который допускается всего на несколько дней, специально отведенных для этой цели, и который, кроме того, куда менее страшен, поскольку он отчасти «регулируется» этими ограничениями. (В конце Средних веков, когда гротескные праздники, о которых идет речь, были упразднены или вышли из употребления, произошел беспримерный по сравнению с предыдущими столетиями всплеск колдовства; оба эти факта достаточно тесно связаны между собой, хотя обычно эта связь остается незамеченной, что тем более удивительно, поскольку, несомненно, поразительное сходство между описываемыми праздниками и ведьмовскими шабашами, где точно так же все делается «шиворот-навыворот» [3].)

 

Театр и бродячие актеры

По иронии истории, театр в форме литургической драмы был возрожден в Европе Римской католической церковью. Когда церковь искала пути расширения своего влияния, она часто приспосабливала языческие и народные праздники, многие из которых содержали театрализованные элементы. В 10 веке многие церковные праздники обеспечивали возможность драматизации: вообще говоря, и сама месса является во многом драмой.

 Определенные праздники были знамениты своей театральностью, как, например, шествие к церкви в вербное воскресенье. Антифонные или вопросно-ответные, песнопения, мессы и канонические хоралы представляют собой диалоги. В 9 веке антифонные перезвоны, известные как тропы, были включены в комплекс музыкальных элементов мессы. Трехголосные тропы (диалог между тремя Мариями и ангелами у могилы Христа) неизвестного автора примерно с 925 г. считаются источником литургической драмы. В 970 году появилась запись инструкции или руководства к этой небольшой драме, включающая элементы костюма и жестов [7].

В течение последующих двухсот лет литургическая драма медленно развивалась, вбирая в себя различные библейские истории, разыгрывавшиеся священниками или мальчиками из хора. Поначалу в качестве костюмов и декораций использовались церковные облачения и существующие архитектурные детали церквей, однако вскоре были изобретены более церемонные детали оформления. По мере развития литургической драмы, в ней последовательно представлялись многие библейские темы, как правило, изображавшие сцены от сотворения мира до распятия Христа. Эти пьесы назывались различно – пассионы (Страсти), миракли (Чудеса), святые пьесы. Соответствующие декорации поднимались вокруг церковного нефа, обычно с небесами в алтаре и с Адской пастью – искусно сделанной головой монстра с разинутой пастью, олицетворявшей вход в ад – на противоположном конце нефа. Поэтому все сцены пьесы могли быть представлены одновременно, причем участники действа передвигались по церкви с одного места на другое в зависимости от сцен. Пьесы, очевидно, состояли из эпизодов, охватывали буквально тысячелетние периоды, переносили действие в самые различные места и представляли обстановку и дух различных времен, а также аллегории. «В отличие от греческой античной трагедии, которая четко фокусировалась на создании предпосылок и условий для катарсиса, средневековая драма далеко не всегда показывала конфликты и напряжение. Ее целью была драматизация спасения рода человеческого» [7; 181].

Хотя церковь поддерживала раннюю литургическую драму в ее дидактическом качестве, развлекательность и зрелищность усиливались и начинали преобладать, и церковь начала выражать в адрес драмы подозрительность. Не желая терять полезных для себя эффектов театра, церковь пошла на компромисс, вынеся драматические представления из стен самих церковных храмов. То же самое вещественное оформление стало воссоздаваться на рыночных  площадях городов. Сохраняя свое религиозное содержание и направленность, драма стала гораздо более светской по своему постановочному характеру [7]. В 14 веке театральные постановки связывались с праздником Тела Христова и развивались в циклы, включавшие до 40 пьес.  Они представлялись для общины в течение целого четырех-пятилетнего периода. Каждая постановка могла длиться один или два дня и ставилась один раз в месяц. Постановка каждой пьесы финансировалась каким-либо цехом или торговой гильдией, причем обычно старались, как-то связать специализацию цеха с предметом пьесы – например, цех кораблестроителей мог ставить пьесу о Ное. Поскольку исполнителями были часто неграмотные любители, анонимные авторы пьес стремились писать легко запоминающимися простыми стихами. В соответствии со средневековым мировоззрением, историческая точность зачастую игнорировалась, и далеко не всегда соблюдалась логика причинно-следственных связей [9].

Реализм использовался в постановках избирательно. Пьесы полны анахронизмов, ссылок на чисто местные и известные лишь современникам обстоятельства; реалиям времени и места уделялось лишь минимальное внимание. Костюмы, обстановка и утварь были сплошь современными (средневековыми европейскими). Что-то могло изображаться сверхточно – сохранились сообщения о том, как актеры едва не умирали вследствие слишком реалистического исполнения распятия или повешения, и об актерах, которые, играя дьявола, буквально сгорали. С другой стороны, эпизод с отступлением вод Красного моря мог обозначаться простым набрасыванием красной ткани на египтян-преследователей в знак того, что море поглотило их [7].

Свободная смесь реального и символического не препятствовала средневековому восприятию. Зрелища и народные пьесы ставились повсюду, где только возможно, и адская пасть обычно была излюбленным объектом приложения сил для мастеров механических чудес и пиротехников. Несмотря на религиозное содержание циклов, они все более и более становились развлечениями. Использовались такие формы постановок. В Англии применялась «система педжентов». Педжент – это обыкновенная средневековая повозка, на которой сооружались декорации и гримировались актеры. «На каждом педженте разыгрывался один эпизод мистерии. Как только эпизод заканчивался, повозка уезжала в другой двор, на другую улицу или на большую площадь, а на ее место подходила еще одна повозка со следующим эпизодом мистерии» [6; 141]. Кроме повозок, применялись подмостки, построенные на улицах. В Испании делали также. Во Франции применялись синхронные постановки – различные декорации поднимались одна за другой по сторонам длинного, приподнятого помоста перед собравшимися зрителями. Наконец, опять-таки в Англии, пьесы иногда ставились «вкруговую» - на круглой площадке, с декорациями, размещавшимися по окружности арены и зрителями, сидящими или стоящими между декорацией [7].

В тот же самый период появились народные пьесы, светские фарсы и пасторали большей частью анонимных авторов, которые упорно сохраняли характер мирских развлечений. Это были пьесы-моралите. Хотя и написанные на темы христианского богословия с соответствующими персонажами, моралите не были похожи на циклы, поскольку не представляли эпизоды из Библии. Они были аллегорическими, самодостаточными драмами и исполняли их профессионалы, такие, как шпильманы или жонглеры. Пьесы, такие, как «Человек», обычно трактовали жизненный путь индивида. В числе аллегорических персонажей были такие фигуры, как Смерть, Обжорство, Добрые Дела и другие пороки и добродетели. «Эти пьесы местами трудны и скучны для современного восприятия: рифмы стихов повторяются, носят характер импровизации, пьесы в два-три раза длиннее драм Шекспира, а мораль объявляется прямолинейно и назидательно. Однако исполнители, вставляя в представления музыку и действие и используя комические возможности многочисленных персонажей пороков и демонов, создали форму народной драмы» [7; 182].

Хотелось бы еще рассказать о странствующих актерах Средневековья. Это были универсальные актеры, выступавшие в городах и селениях как поэты, рассказчики, певцы, лицедеи, музыканты-инструменталисты, танцовщики, дрессировщики зверей, циркачи, кукловоды. Такие кочующие артисты в средневековой Европе именовались гистрионами или хугларами. (Еще в Древнем Риме гистрионами являлись актеры из рабов или вольноотпущенников, разыгрывавшими развлекательные сценки или комедии.) Гистрионы кочевали по городам Европы, устраивая разнообразные представления. В Германии их стали называть шпильманами (шпильман – «играющий человек»); во Франции – жонглерами (от латинского –joculator – шутник, забавник). В Италии и Испании гистрионов нередко называли гальярдами – по имени персонажа Первой Книги Царств Ветхого Завета филистимлянского великана Голиафа, сраженного юношей Давидом. Все эти гистрионы, шпильманы, жонглеры были профессионалами, однако по типу представления, жанровой синкретичности, импровизационности искусство средневековых народных актеров можно отнести к фольклорному пласту [12].

 Театр средних веков был представлен религиозной драмой (чудесными пьесами), светской драмой, пьесами-моралите и творчеством странствующих актеров.

 

Университет как величайшее изобретение Средневековья

Раннесредневековое общество в подавляющей своей части было неграмотным. Письменность тогда не служила средством коммуникации, и огромная масса духовных ценностей циркулировала и передавалась в устной традиции, не будучи зафиксированной на бумаге. Грамотность же расценивалась как привилегия, как социальное преимущество. Грамотные и образованные – их называли docti (отсюда – «доктор»), противопоставлялись невежественным (idiotae). Первые имели доступ к сокровищнице знаний, вторые – нет. «Центрами образования и культуры в раннее Средневековье были церкви, монастыри и монастырские школы» [5; 109].

Во времена расцвета средневековой культуры общей чертой культурной жизни Европы был заметный рост светских тенденций, усиление интереса к человеческой личности. Если в предшествующий период основными центрами культуры были монастыри и церкви, то, начиная с 11 века, эта роль переходит к новым и старым европейским городским центрам.

В городах возникают, постепенно замещая старые монастырские, новые кафедральные школы при главных соборах и епископских резиденциях. В них обучались не только духовные лица (клирики), но и миряне, так как школы готовили кадры для светской администрации. Растущим городам и королевской власти требовались образованные люди. Нужно было подсчитывать доходы от торговли, вести дела в городских советах. Короли нуждались в подготовленных чиновниках и судьях. Кроме кафедральных школ появляются также городские нецерковные школы, возглавляемые учителями – магистрами, эти школы были частными или содержались на средства городских советов [1]. Постепенно развивается школьная специализация: например, во Франции школы города Меца славились хорошей музыкальной подготовкой, школы Камбре – учителями математики, а в школах Тура обучали медицине. Из города в город переходила молва о прекрасных учителях, к которым устремлялись жаждущие новых знаний ученики [5].

В  11-12 веках в Западной Европе появляется новый тип школы – университет (от лат.universitas – совокупность, общность), оказавший огромное влияние на дальнейшее развитие системы образования. Университет, сменивший создаваемые по античным образцам школы, - специфически  средневековое образование. «Благодаря университетам, возникает новое сословие образованных людей: ученых, священников и мирских людей, коим церковь доверяла миссию преподавания истин откровения. Университетское сообщество с самого начала не знало кастовых различий: оно само образовывало новую касту гетерогенных элементов» [9;106].

 «Университеты редко где в Европе открывались в больших столичных и купеческих городах (исключение – парижская Сорбонна)» [12; 223]. Вокруг университетов образовывались университетские города, они характерны для Италии, Англии и Германии. Конечно, это название несколько условно, так как университеты открывались и в больших столичных городах – Париже, Праге, Кракове. Но, кстати, Прага и Краков со временем перестали быть столицами, хотя их значение как культурных и научных центров Европы сохранилось.

 Первым университетом и одновременно университетским городом можно считать Болонский университет, Болонью (сер. 12 века).  В 12-13 веках возникают университеты в небольших городках Англии -  Оксфорде и Кембридже. Далее университеты возникают в Париже, Саламанке (Испания), Палермо (Сицилия), в Неаполе, Сиене и Перудже  (Италия), а в 14-15 веках – в Праге, Кракове (Польша), в Тюбингене и Виттенберге (Германия) и в других городах. В 15 веке в Европе было 65 университетов [12]. Университеты открывались либо на базе наиболее влиятельных кафедральных школ, либо самостоятельно. Большинство европейских университетов в средние века находились под опекой католической церкви, хотя изучалась в них не только теология (учение о боге). Средневековая церковная наука называлась схоластика. Она была тесно связана с теологией, а ее характерными особенностями были стремление опереться на церковные авторитеты и догмы (в противовес опытному и практическому знанию), а также интерес к формальной логике. Возникновение университетов способствовало процессу превращения обучения в ремесло: каждый магистр должен был в обязательном порядке получить лицензию на преподавание своего предмета. «Университеты изменили также роль книги: из объекта почитания и дорогостоящей вещи она превратилась в инструмент познания и сделалась предметом массового производства и торговли» [4; 36].

Европейские университеты были похожи друг на друга: они использовали единый академический язык – латынь – и имели одинаковые факультеты (от лат. facultas – способность). Младший факультет назывался «артистический» и считался обязательной ступенью образования: на нем изучались «семь свободных искусств»: грамматика, диалектика (логика), риторика, арифметика, геометрия, музыка и астрономия, закончившие его получали степень бакалавра [5]. (Традиция изучения «семи свободных искусств» существовала еще в античности, но только в средневековой Европе они стали обязательной основой университетского образования.) Обучение на старшем факультете (либо юридическом, либо медицинском, либо богословском) давало возможность получить степень магистра и доктора.

 Поскольку все университеты в Европе имели общий язык обучения и одинаковый набор дисциплин, обучаться в них могли студенты (от лат. «студере» - усердно заниматься)  любой национальности. Поэтому в средние века существовала традиция перехода студентов из одного университетского центра в другой для продолжения обучения. У обитателей университетов были свои организации: преподаватели создавали объединения по предметам - факультеты, студенты из одной страны объединялись в нации или провинции. Во главе находились деканы и ректор, а формами обучения были лекции и диспуты [5]. «Студенты слушали и записывали лекции (в переводе – чтение) преподавателей, которые читали выдержки из книг и объясняли непонятные места. Лекции дополнялись диспутами. Это были состязания в знаниях – споры по заранее выдвинутым вопросам. Иногда диспуты были такими бурными, что заканчивалось рукопашной схваткой между участниками» [1; 159].

Отдельное существование некоторых университетов от столиц и больших городов давало профессорам и студентам возможность независимости и автономности в административном, научном и вообще духовном отношении, которых не знали ни Константинопольский университет, не даже знаменитая парижская Сорбонна. В то же время университет увеличивал богатство города. Вот что, например, пишет итальянский историк Сорбелли о Болонье 13 века: «Огромное количество школяров, достаточно богатых, которые приезжали в город со слугами, с лошадьми и жили широко, изменяли лицо города, весь тон его жизни, вносили своего рода хозяйственный переворот. Город был полон деньгами и получал выгоды от продажи этим чужеземцам. Появились новые формы городской культуры не без наличия роскоши, образовались новые дороги, строились новые дома. Город «менее чем за два века превратился в крупный центр».» [12; 224]

 Университетские города стали в большей степени центрами науки и словесности, чем художества. Но книгохранилища, библиотеки, религиозно-философские и философско-эстетические кружки, искусствоведческие исследования, преподавание истории и теории архитектуры, изобразительного искусства и музыки – не менее важная часть культуры, чем театры, концерты и картинные галереи. «Именно в университетских городах, вслед за универсальной Флоренцией, складываются на заре Возрождения кружки гуманистов, а в университетском Виттенберге началась Реформация» [12; 224].

В связи с появлением университетов  возникло такое явление как латинская поэзия вагантов. Вагантами в Западной Европе называли бродячих школяров, учащихся городских нецерковных школ, студентов, кочевавших по европейским странам в поисках лучших учителей и лучшей жизни. «Основные темы поэзии вагантов - политико-сатирическая (антицерковная) и любовная. Из латинских застольных песен вагантов впоследствии сложились известные студенческие песни, например, знаменитый гимн «Gaudeamus igitur»» [5; 110].

Университет как принцип, как специализированную организацию можно считать величайшим изобретением Средневековья.

 

Заключение

Средневековая культура была неоднозначной и многоликой, в чем-то примитивной и одновременно утонченной. В ней органично соединялись религиозное мировоззрение и жизнеутверждающее народное мироощущение, мистика и трезвый рационализм, устремленность к Богу и страстная любовь к земной жизни. Культура Средневековья была противоречивой, как и сама эпоха. Поэтому ее нельзя оценить однозначно, например, как «темные века» или безвременье. Она несла в себе «темные» и «светлые» стороны, прогрессивные и реакционные явления и была важной ступенью развития мировой цивилизации [5].

Мы ставили задачу рассмотреть светские формы досуга (турнир, карнавал, театр) и образования (университет) в Средние века как мечту о прекрасной жизни: попытку ухода от действительности. Попытаемся сделать соответствующие выводы. В самом начале нашей работы мы назвали три пути в достижении прекрасной жизни (отказ от мира, преобразование общества, уход в мир грез).

Названные три подхода воздействуют на реальную жизнь далеко не одинаково. Наиболее тесный и постоянный контакт между жизнедеятельностью и идеалом осуществляется там, где идея нацелена на улучшение и усовершенствование мира как такового. В известной степени каждая культура стремится к осуществлению мира мечты в рамках действительности, прибегая для этого к преобразованию форм данного общества. Однако, если в ином случае речь идет лишь о духовном преобразовании: о противопоставлении воображаемого совершенства – грубой действительности, с тем, чтобы обрести возможность забыть о последней, на сей раз предмет мечты – действительность сама по себе. Именно ее хотят преобразовать, очистить, улучшить; мир кажется на правильном пути к идеалу только в том случае, если люди активно совершенствуют свою деятельность [10]. Во времена Средневековья университет «пошел по этому пути»: начал активно преобразовывать действительность. Появившийся на базе западноевропейской теологии, выработавшей все характерные черты будущих научных дисциплин, университет произвел изменения в средневековой культуре. Он изменил отношения к знаниям, к книге, к укладу жизни, можно сказать в некоторой степени университет изменил мировоззрение людей той эпохи. Именно в университетских городах складываются на заре Возрождения кружки гуманистов, а в университетском Виттенберге началась Реформация [12].

Иное влияние на реальную жизнь оказывает отрицание мира. Тоска по вечному блаженству делает ход земного бытия и формы его безразличными – при условии, что при этом насаждается и поддерживается добродетель. Образу жизни и общественным нормам позволяют сохраняться такими, какие они есть. Тем самым, отвержение мира воздействует на общество не только негативно, через отречение и отказ, но и отражается на нем усилением полезной деятельности и практического милосердия [10]. В средневековье театр должен был играть вспомогательную роль в воспитании христиан (первый путь). Должен был напоминать о близости конца земного существования, призывать к отказу от мира. «Страсти», «Чудеса», святые пьесы – все это оказывало огромное влияние на средневековых людей. Но развлекательность и зрелищность театра усиливались и к 14 веку театр «пошел по третьему пути»: игра и уход в мир мечты.

Стремление к прекрасной жизни в согласии с существующим в мечтах идеалом – для этого и служил третий путь, уводящий в мир грез, облекавшие все эти влекущие соблазны прекрасным сиянием фантастических идеалов [10]. Это расцвечивание аристократической жизни идеальными формами, жизни, протекающей в искусственном освещении рыцарской романтики (турниры). Для простых людей это празднества карнавального типа и театральные постановки. Все эти игры, мечты помогали средневековому человеку выживать в тяжелой реальности и реализовываться.

«Средневековый мир полон игры, резвой, необузданной народной игры, полон языческими элементами, которые, утратив сакральное значение, преобразились в чисто шуточные обряды, в помпезные и величественные рыцарские игры, утонченную игру куртуазной любви и великое множество иных форм. В большинстве случаев, однако, прямая культуросозидающая функция всем этим игровым формам уже не свойственна. Ибо крупные формы в культуре: поэзию и обряды, философствование и науку, политику и ведение войн – эта эпоха уже унаследовала из своего античного прошлого. Эти формы были закреплены. Средневековая культура более не была архаической. Она должна была большей частью заново перерабатывать унаследованный материал – христианский или классический по своему содержанию. Только там, где она не была привязана к античным корням, где она не находилась под церковным или греко-римским влиянием, творческое воздействие игрового фактора еще могло иметь место. И это было возможно там, где средневековая цивилизация произрастала из кельто-германского или из своего еще более древнего прошлого. Так обстояло дело с происхождением рыцарства и отчасти феодальных форм вообще. В посвящении в рыцари, вступлении во владение леном, в турнирах, геральдике, рыцарских орденах и обетах, то есть во всех тех вещах, которые, хотя в них и сказываются античные влияния, прямо соприкасаются с глубокой архаикой, игровой фактор сохраняет полную силу и существенные творческие возможности. Но и помимо этого, в правосудии и судопроизводстве, с их содержательной образностью и странными формальными действиями (например, процессами над животными), в правилах относительно гильдий, в мире школы настроение игры ловко берет верх над средневековым духом» [10; 243].

Средневековую культуру можно сравнить со строительными лесами. Возвести постройку без них невозможно. Но когда здание завершено, леса удаляют, и можно только догадываться, как они выглядели и как были устроены. Средневековая культура по отношению к нашей, современной, сыграла именно роль таких лесов: без нее западная культура не возникла бы, хотя сама средневековая культура была на нее в основном не похожа [7].

 

 

Список литературы:

 

1)    Агибалова Е.В., Донской Г.М.История средних веков / Е.В. Агибалова, Г.М. Донской. – М.: Просвещение, 1991. – 319 с.

2)    Бахтин М.М.Творчество Франсуа Рабле и народная культура Средневековья и Ренессанса / М.М. Бахтин. – М.: Наука, 1970. – 424 с.

3)    Генон Р. О смысле карнавальных праздников // Etudes Traditionnelles. – 1945. – декабрь. – с. 15 - 17

4)    Ле Гофф Ж. С небес на землю // Одиссей. Человек в истории. / Отв. ред. А.Я. Гуревич. – М.: Наука, 1991. – с. 26 - 45

5)    Зарецкая Д.М., Смирнова В.В. Мировая художественная культура / Д.М. Зарецкая, В.В. Смирнова. – М.: Аз, 1998. – 330 с.

6)    Елькина М., Ялымова Э. Путешествие в мир Театра / М. Елькина, Э. Ялымова. – М.: Олма-Пресс Гранд, 2002. – 224 с.

7)    Культурология / Сост. и отв. ред. А.А. Радугин. – М.: Центр, 1998 – 304 с.

8)    Рассел Б. Жизнь в средние века // Почему я не христианин / Б. Рассел. – М.: Политиздат, 1987. – с. 18 - 21

9)    Соколов В.А. Культурология / В.А. Соколов. – Ростов н/Д.: Феникс, 2004. – 224 с.

10)                       Хейзинга Й. Осень Средневековья / Й. Хейзинга. – М.: Наука, 1988. – 544 с.

11)                       Человек и общество / Под ред. Л.Н. Боголюбова, А.Ю. Лазебниковой. – М.: Просвещение, 2000. – 414 с.

12)                       Юхвидин П.А. Мировая художественная культура / П.А. Юхвидин. – М.: Новая школа, 1996. – 288 с.

 

 

 

 

 



Создан 14 янв 2012