Бажен Петухов

 
 

Бажен Петухов

ВОЛКИ



Бажен Петухов
ВОЛКИ

Начнем с предуведомления. Речь пойдет о представлениях, связанных с волками, в традиционных славянском (с германскими и кельтскими параллелями), иранском и тюркском мировоззрениях. То есть – в языческих религиозных системах этих народов. Языческие темы лично я считаю небезопасными (даже для тех, кто считает себя «православным христианином» и интересуется как бы из «чистого - научного, например – любопытства. Тот, кто так формулирует – для других и для себя - причины своего интереса, как правило, лукавит: обычно имеются гораздо более личные и субъективные причины, по которым человек болезненно интересуется язычеством. Если угодно, называй это в моей системе понятий «искушением». Можешь относиться к этому несерьезно, но предупредить я должен был).
Довольно большому количеству современных публикаций на языческие темы нельзя доверять по причине их спекулятивного характера. Это связано с неутихающей модой на «неоязычество». Несколько слов и о нем… Психологически неоязычество представляет собой вариант «романтического эскапизма» - то есть ухода от реальности в мечту, фантазию, иллюзию сродни наркотической. (Мечтания вообще греховны с точки зрения христианства.) Людям свойственно видеть в древнеязыческих временах и нравах идеал социальной, физиологической, экологической жизни, которой будто бы жили их предки (вся-то проблема – в том, чтобы все это вспомнить и вернуть в полном блеске!). Исходя из этого, они и слышать не хотят о том, что у предков тоже не все было «супер» - а также имелись недостатки… Понятно, что эти люди в большинстве своем – если не все – инфантильны, психологически незрелы или ущербны. Современный человек вообще инфантилен по определению – в силу того, что он беспомощен индивидуально, сам по себе разобраться в сложности протекающих вокруг него социальных и техногенных процессов (это уже давно отмечалось психологами).
В религиозном и социальном смысле неоязычество – тоже явление несерьезное. Реставрация язычества невозможна по той простой причине, что оно является в общем-то системой племенных, родовых и даже личных религий и основано на идее происхождения племен и родов, поклоняющихся тому или иному божеству (божествам), от этого божества (божеств). Кто не верит – пусть посмотрит, как реально отправляются обряды индуизма индийскими племенами: к принесению жертв местному божеству не допускаются посторонние, не принадлежащие к племени люди, так как они не имеют к этому божеству отношений родства (присутствовать посторонним можно, а если есть желание принести жертву – то можно сделать это только опосредованно, через члена племени). Ясный перец, что давно уже нет у нас племен и родов, живущих компактно, изолирующихся в своей религиозной жизни от окружающих ( и тем более возводящих свой род к Перуну, Велесу или Живе. Для сравнения: Юлий Цезарь точно «знал», что ведет свой род от Венеры – он мог быть и был язычником). В этом смысле киевские князья нанесли решительный удар язычеству не только тем, что приняли христианство, но и тем, что активно переселяли людей с места на место – в нововозведенные пограничные городки и т.д. Тем самым они положили начало распаду племен и консолидации их в единый народ. Этот процесс был довершен ростом городов и монголо-татарским нашествием, которые сопровождались массовыми миграциями и смешением племен и родов. Язычество – принципиально «сельская», консервативная религия, оно этого всего не терпит… Отсюда вывод: «настоящего» язычества, каким оно было когда-то, возродить нельзя. И слава Богу… А нынешнее неоязычество представляет собой небезопасные и бесплодные «ролевые игры».

ВОЛК В ОБРАЗНО-СИМВОЛИЧЕСКОЙ СИСТЕМЕ КАЗАЧЕСТВА

Языческие представления славян (какими они дошли до нас) претерпели серьезное влияние со стороны таких же воззрений - последовательно - восточных иранцев (скифы и сарматы), германцев (остготы и сопутствовавшие им племена) и тюрок (гунны, хазары и другие народы). Это влияние стало настолько сильным в эпоху переселения народов, что можно смело говорить о взаимопроникновении культур и о том, что «чистых» языческих традиций в Евразии с этого времени не осталось вообще (центральным сюжетом Старшей Эдды, например, является легенда, один из героев которой – Этцель, то есть Аттила, вождь гуннов и предводитель интернациональной коалиции народов, в которую входили и германцы, и славяне)… Наиболее древнее упоминание культового значения волка для (предположительно) славян относится к V веку до нашей эры (но уже в это время в регионе доминировали скифы, то есть иранцы): Геродот сообщает о неврах (которых отождествляют с протославянами), что каждый из них (имеются в виду мужчины) раз в год превращается в волка… Запомним.
В отношении к казачеству для нас почти так же ценны языческие представления иранцев и тюрок, как и славянские. Чтобы пояснить эту мысль, необходимо уточнить этносоциальный статус казачества, который не стоял на месте, а видоизменялся с течением времени и с изменением исторических условий его существования.
В современной науке нынешний статус казачества определяется как «этно-социальная группа» (читай: недооформившийся народ в составе другого/других народов) либо «субэтнос» русского и украинского народов. Оставим это, как данность. Всегда ли этот статус был таким?
Первые доказательные упоминания о казачестве относятся к XV веку и далее (наиболее древние из них говорят о «городовых казаках» - рязанских, мещерских и т.д., а также о «вольных казаках» с «Дикого поля»). С этого времени по самое оформление казачества в воинское сословие Российской Империи казачество, с моей точки зрения, существовало в статусе интернациональных воинских мужских (женщины были – но вот считались ли они до позднего периода казачками? Это вопрос. Древние легенды уральских казаков говорят о том, что их полагалось резать перед каждым выступлением казаков в поход… Не исключено – и даже скорее всего – что женщины в первые века существовали на статусе наложниц, не более) союзов, экстерриториальных по отношению к другим государствам. Такие союзы можно соотнести (и их соотносили и соотносят небезосновательно) с рыцарскими орденами. Воинские межплеменные союзы – характерная особенность организации индоевропейских народов в их догосударственный период. Они были у германцев (еще Тацит пишет о межплеменных воинских группах «собакоголовых» у германцев, поддерживавших то или иное племя в войнах против Рима), у кельтов (о кельтских «фениях» известно, пожалуй, больше, чем о других), у иранцев (полагаю, что сарматские амазонки были примером женских межплеменных воинских союзов – это неудивительно, так как сарматы сохраняли многие черты матриархата. В амазонки шла любая девушка, потому что по законам сарматов для того, чтобы вступить в брак, необходимо было представить старейшинам племени своего рода «сертификат зрелости» - две отрубленных головы убитых врагов. Не исключено, что многие из них так и оставались «в амазонках» навсегда)… В такие союзы вступали в основном изгои, совершившие преступление в своем племени (скажем, убийство, за которое не смогли заплатить виру) или те, кому племя отказало в помощи для свершения кровной мести за убитых родных (у германцев тот, кто должен был отомстить за смерть родителей, давал так называемую «волчью клятву». Запомним и это). Союзы были независимы от племен, из которых ВЫХОДИЛИ их члены – но поддерживали с ними связь. Обитали такие союзы на ничейных территориях.
Сразу оговариваюсь: я предполагаю, что казачество существовало и раньше – до XV века. Но оставим это пока предположением – доказательств нет, хотя над этим вопросом сейчас бьются донские археологи. Пойдем дальше.
Определяя казачество как ИНТЕРНАЦИОНАЛЬНЫЕ воинские союзы, я исхожу из того, что в эти века в казаки свободно принимали людей из разных народов. Существовали ли такие интернациональные союзы и могли ли они существовать вообще?
Могли. В период Великого переселения народов – и даже раньше – начали возникать международные коалиции (вроде той же коалиции Аттилы). Первые вожди германцев, прославившиеся в войнах против Рима, носили кельтские имена (Арминий), и вообще считается, что первоначально германцами в этих войнах «рулили» более культурные кельты. Разбитые сарматами скифы, а позднее – разбитые германцами и гуннами сарматы, как считает В. Седов, в массе своей растворились в праславянах. В киевский период на службу Рюриковичам переходили целые племена тюрок – причем они расселялись на окраинах Киевской державы компактно с условием несения пограничной службы (едва ли не в статусе воинских союзов – торки и черные клобуки, например). Черниговский князь Мстислав, брат Ярослава Мудрого, создал свою недолговечную державу, вошедшую затем в Киевскую, присоединив касогов, алан и хазар Тмутаракани… Шло взаимопроникновение культур разных народов– в том числе военных аспектов культур, что привело в результате к возникновению в Евразии единой межнациональной «дружинной культуры»…
Казачество известно нам с периода после монголо-татарского нашествия. В это время территория Дикого поля контролировалась степными племенами татар, и доминирование Руси в регионе сменилось доминированием этих кочевников. Слово «казак» в тюркских языках означает «свободный, независимый всадник, бродяга» (то есть не принадлежащий ни к одной орде) – это определение подходит к представителям независимых, внеплеменных воинских союзов. Именно так должны были звать казаков татары и затем турки… Первоначальная ориентация (если она была – а скорее всего была, судя по языковой доминанте казачества) казачьих союзов на Русь в этих условиях стала неактуальной. Эти союзы, находясь между разными народами на ничейной территории, ПРОСТО ДОЛЖНЫ БЫЛИ по логике ситуации, СТАТЬ интернациональными. Но они могли быть интернациональными и до того (Плетнева, главный отечественный спец по хазарам, считала казаков, которых она отождествляла с бродниками, хазаро-алано-славянами). Затем с усилением Москвы ориентация на Русь стала преобладающей и завершилась присягой императорам Всероссийским.
Остается открытым вопрос, не происходит ли казачество от ОДНОГО определенного народа – став ЗАТЕМ интернациональными воинскими союзами. В.П. Трут в беседе со мной любезно указывал на принципиальную важность этого вопроса. Я не спорю никоим образом. Будучи «самостийником», я даже полностью согласен – это мне «маслом по сердцу». НО я – честный «самостийник» и фактов не извращаю… Не могу не обратить внимание на то, что в ранний доказанный период своего существования оно несло такие огромные регулярные потери (по подсчетам ростовских историков – от трети до двух третей личного состава в каждом морском походе на Босфор, например), что без постоянного притока сил со стороны (главным образом восточных славян) оно бы просто НЕ ВЫЖИЛО в условиях постоянного военного прессинга со стороны сопредельных сильных держав (в том числе – с XVI века - и Москвы) – или превратилось бы в мелкую периферийную народность, вроде большинства кавказских, и вынуждено было бы отступить на периферию. Но этого не произошло именно благодаря тому, что казачество было – или стало в новых условиях – ИНТЕРНАЦИОНАЛЬНЫМ. Самозаконсервировалось оно уже много позже – в других условиях (и парадокс в том, что превращаться в этническую группу казачество стало, уже став «сословием». При этом кто-то из старшины мог помнить предания о происхождении казаков от другого народа – у А. Ригельмана в первой «Истории о Донских казаках» такое упоминание есть)…
Отдельные казачьи союзы, в XV – XVI веках, должно быть, уходили на службу к усиливающимся князьям русских окраин (это «городовые казаки») – но основным полем деятельности их продолжало быть «Дикое поле» (иначе они не были бы «казаками» - бродягами). Военная организация казачьих союзов была татарской (что неудивительно, учитывая военное доминирование татар в регионе – однако следует учесть, что первые известные походы казаков были морскими и речными!).
Основные культурные компоненты раннеказачьей традиции, таким образом – восточнославянская и тюркская. Раннее иранское влияние на тюрок и славян – признается теперь всеми однозначно. Германская компонента – результат серьезного влияния остготов на праславян, а скандинавов – на восточных славян в первом тысячелетии нашей эры (в «Повести временных лет» даются списки имен вождей, подписавших за князем Киевским торговый договор с Византией – посмотри, среди них нет ни одного славянского, все германцы. «Русь» - «руотс»; так называли шведы гребные дружины викингов). Вот традиции, в рамках которых нужно рассмотреть образ волка – и наложить, если возможно, на материалы собственно казачьей традиции.
Историю казачества можно т.о. разбить на периоды:
0. (предположительный) до татаромонгольского нашествия: ничего не известно (если не считать предками казаков бродников, о которых также почти ничего не известно);
1. (первые упоминания о казаках) с XIV(если считать упоминание о «воинском народе, рекомом казаци», подарившем будто бы икону Божьей Матери Дмитрию Донскому, в «Сказании о Мамаевом побоище» подлинным – но многие считают, что это позднейшая вставка)-XV веков: казачество представляет собой разрозненные интернациональные мужские воинские союзы, как независимые – в Диком Поле, так и на службе у окраинных князей Руси и Литвы (Речи Посполитой). Постепенное выделение из общей массы родовой «старшины» и общая политическая ориентация на союз с Москвой (который понимался не как равноправный, а как вассальная служба);
2. с XVIII века официально – служилое сословие Российской Империи (одновременно – латентно складывающася народность, самоизолирующаяся от посторонних вливаний, несмотря на постоянные указы государства по «приверстыванию» новых казаков во вновь образующиеся казачьи войска);
3. со времени СССР – и по сей день? (статус – этносоциальная группа, постепенно растворяющаяся в русском и других этносах).
Теперь можно заняться и волками.

Итак, волк и традиция воинских союзов у индоевропейцев… Наибольшую ценность в этом вопросе имеют материалы, касающиеся германцев (скандинавские народы). Начнем с них.
«Профессиональным богом» войны у скандинавов был вовсе не Тор (как может показаться тем, кто проводит полные параллели между язычеством германцев и славян, у которых княжеско-воинским богом был Перун, адекватный Тору), а Один. Именно его призывают воины в «Старшей Эдде», он – «хозяин битв» и «предводитель ратей». Один-Вотан (континентальная форма имени), как считают исследователи, - имя, однокоренное со словом wut, что на древнегерманском означает безумие, одержимость. На этой одержимости построен феномен берсерка – воина-медведя (или ульфхеднера - воина-волка, что то же самое). Один наделял особой мудростью, приходящей через безумие (экстаз, которого он достигает в сагах, пронзая себя копьем – даже иногда пригвождая себя копьем к Мировому Древу). Один также связан с миром мертвых – для бога войны это естественная связь – он сопровождает на своем коне умершего в бою воина в Валгаллу, где тот вступает в бессмертную дружину этого бога… (Чтобы пояснить связь понятий смерти и оборотничества, о котором пойдет речь дальше, надо сказать, что мотив превращения у индоевропейцев во многом понимался как смерть и метемпсихоз в другом облике. Если тебе трудно поверить в такую идею, перечитай русские сказки о предательски убитых и зарытых сестрицах и братцах, которые прорастают тростинкой, из которой делают дудочку, а дудочка человеческим голосом обличает убийц; в конце концов в архаических вариантах сказки дудочку ломают надвое, половину бросают вперед, половину – за спину, и из нее встает красная девица… Есть много других примеров (скажем, благодетельница сиротки коровушка-буренушка, которую режут – вырастает яблоня; эта коровушка в свою очередь, очевидно, является реинкарнацией умершей матери сиротки – потому и помогает ей), я вспомнил этот… Чтобы превратиться в зверя или птицу, нужно было умереть, как человек.)
Ну что, не стало еще страшно? Я ведь говорил, что язычество (настоящее) – опасная штука… Значит, пошли дальше. Пользуюсь цитатами из «Истоков средневекового рыцарства» Франко Кардини. У германцев, начавших свое «переселение народов» намного раньше, чем домоседы-славяне, раньше возникла и социальная оппозиция: земледельчески-скотоводческий род – воинский союз «изгоев» (Тацит называет его «комитат»). Воинский союз создает отношения «нового родства» - побратимства воинов, усыновления воина вождем союза. Появляется новое представление о судьбе – традиционное представление «рока», неизменяемой судьбы, «написанного на роду» для профессионального воина уже неактуально. Для них судьба – это не нечто незыблемое, не зависящее от воли и усилий человека. Для профессионального воина судьба – это удача, Фортуна. (Если помнишь, византийские хронисты писали, что славяне не верят в судьбу. Они имели в виду воинов, пришедших в поход на Византию, не верящих в традиционный «рок» древнегреческих трагедий.)
Итак, появляется новая идеология, оппозиционная традиционной. Новая «мудрость» (архаические представления о мудрости понимают ее не как отвлеченное теоретическое знание – а как могущество. Мудр тот, кто может. «Кто все знает, тот все может» - пословица лужицких сербов) – мудрость одержимости, дающая человеку силу, быстроту, инстинкты, агрессивность зверя… Конечно, берсерки в раннесредневековой Скандинавии были не таким уж массовым явлением – и большинство викингов не были берсерками. Но берсерки (ульфхеднеры) в IX – X веках нашей эры – это был уже рудимент древних времен, времен, когда оружие еще не было настолько мощным, чтобы давать одинокому мстителю перевес над многими врагами, которых нужно было покарать… Таким древним оружием и стало оборотничество, «мудрость Одина» (вспомни, что «превращавшиеся» в волков берсерки шли в бой без доспехов и часто даже отбрасывали оружие, сражаясь голыми руками)…
(Кардини): «Речь пойдет о превращении (если и не буквальном, то по крайней мере ритуальном, психоповеденческом) воина в дикого зверя. Коллективная память, выраженная в символе и речи, в конечном итоге сильнее памяти, живущей в идеях и понятиях. Наши военные лексиконы, да и сама геральдическая символика, унаследованная от античности и средневековья, хранят следы этого древнего «превращения в зверя»».
Обряды инициации при вступлении в воинские союзы включали нанесение себе ритуальной раны (по примеру Одина), а также единоборство с опасным зверем – победивший доказывал тем самым свою «профпригодность». Зверь должен был быть совсем не любым – и одной победой над ним смысл обряда не ограничивался. Победитель ел мясо и пил кровь убитого зверя, «приобретая» тем самым (магически) его – зверя – качества…
(Кардини): ««Победа» человека над зверем трансформируется в переход таинства власти, в обряд передачи мощи, в результате чего зверь уже как бы и не умирает, а «воплощается» в победоносном герое. Впрочем, обычай украшать себя бренными останками поверженного противника, присваивать себе его геральдику, иногда даже его имя, то есть облик, обладает тем же значением». Конец цитаты. Ну, тут ты уже не можешь не вспомнить обычай скифов и сармат пить кровь своих врагов – это однокоренные германской зоофагии обряды ритуально-магического людоедства. Образы битвы как пира в русском фольклоре также происходят оттуда. «Ту(т) пир окончаша храбрии русичи.Сватов попоиша, а сами полегоша за землю русьскую» в «Слове о полку» означает, что воины Игоря напоили половцев («сватов» - Игорь действительно был сватом половецкого хана) собственной кровью… В то время это было уже только образом, удержанным эпической памятью со скифских времен…
Таким образом человек становился воином-зверем, перевоплощался в него. (Кардини): «Германская сага демонстрирует нам «воина-зверя» во всей красе. В известном смысле это «настоящий» зверь. Своей звериной сущностью он обязан магико-ритуальной процедуре экстатического типа (пляска, употребление опьяняющих веществ, наркотиков) либо внешнему уподоблению какому-нибудь зверю (например, подражание его повадкам, одевание его шкуры, использование в качестве украшения его клыков и когтей или, наоборот, участие в сражении совершенно обнаженным, как зверь). Этот воин, подобно зверю, производит на человека колдовское действие, вселяя в него страх. Воины-звери терроризировали противника. Они обладали, или полагали, что обладают, даром неуязвимости, как, например, Гарольд Безжалостный, ввязывавшийся в бой раньше всех, сея смерть направо и налево, или викинги, которые, пока могли устоять на ногах, не прикрывали себя щитом, сбрасывали с себя латы и падали наземь лишь от усталости, а не от ран. Падали, испепеленные жаром собственного неистовства». «Оказавшись в сражении, «воины-звери» претерпевали метаморфозу, становились неутомимыми и бесчувственными. Если и не неуязвимыми, то будто неуязвимыми. Железо и сталь были против них бессильны. Атаковали они с криком и воем, как «дикари, подобные собаке и волку», побросав оборонительное оружие. Если в руках у воина-зверя был щит, то он вгрызался в его край зубами, повергая противника в оцепенение. Один их вид и одежда наводили ужас. . Все это эффектный и заранее обдуманный прием, применявшийся во время атаки. «Уловка», придуманная для того, чтобы посеять панику в рядах противника. Но как известно, «уловка» - основной момент всякой магической техники». «Германский воин, рычащий, как медведь, либо надевший на себя собачью голову, как бы на самом деле становился медведем, волком, бешеной собакой. Между ним и животным, с которым он себя отождествлял, устанавливалась симпатико-магическая связь». ««Сага об Инглингах» повествует о подобных ужасах, характерным образом сближая их со службой Одину…»
(Кардини): «…одержимый медведем, если угодно, медведь с человеческим лицом. Воин – пленник медведя. Звериная шкура – это особого рода «магическая клетка»». «Бок о бок с берсеркром, облаченным в медвежью шкуру, лучше сказать, воином-медведем, стоит ульфхединн, то есть «волчья шкура», облаченный в шкуру волка воин-волк. …оба термина выглядят как взаимозаменяемые. О двух берсеркрах в исландском тексте сказано, что прозвище их было «волчья шкура». Источники утверждают, что ульфхеднеры и берсеркры действовали как по одному, так и небольшими группами. Подчеркиваются также их неуязвимость, свирепость, бесстыдство, то есть отсутствие (традиционных, - Б.П.) нравственных представлений, и scelera improbissima – постыдное пристрастие к оргиям. В общем, нечто напоминающее малийский амок».
(Кардини): «Как интерпретировать роль и функцию воина-зверя в древнем германском обществе? Несомненно, речь идет о небольшой, резко отграниченной от основной массы свободных воинов группе. В какой-то момент к ней относятся с недоверием и страхом, затем с презрением». «Группы воинов-зверей были организованы как некий священный союз, цель которого заключалась в обеспечении своего постоянного восстановления. Их основная характерная черта – участие юношей, то есть тех, кого принято включать в разряд, определяемый латинским термином juvenes. Это слово констатирует не столько возрастную категорию, сколько первое цветение всех жизненных сил. Знаменательно, что речь идет о воинской общине. Ведь juvenes – это воины, выдержавшие инициационные испытания, только что взявшие в руки оружие».
(Кардини): «… сакральное сообщество, имеющее собственный отличительный знак (речь идет об обычае подобной группы у германцев-хаттов носить железный перстень – символ оков, знак бесчестья, - Б.П.). Из свидетельства бесчестья он становится отличием славы. Членам сообщества было позволено во имя общего блага нарушать обычные социальные обязанности. Они не работали, не заботились о семье, были безбрачны. Обшина кормила их в обмен на выполнение ими воинского долга. То, что было постыдным для человека обычного, для них становится источником славы».
Далее Кардини ставит вопрос, насколько добровольным был подобный статус у германцев? Не был ли статус таких воинов обязательством, наложенным обществом на отдельных его членов за преступления? На этот вопрос ответа он не дает за неимением достаточных данных для анализа. Тут же он затрагивает и «Слово о полку Игореве»: «В «Слове о полку Игореве», к примеру, превращение в волка-оборотня представлено как4 добровольный жест князя-чародея. В этом же памятнике, хотя и не явно, сказано о тех страданиях, которые выпадают на долю человека-волка. Правда, не совсем понятно, в какой мере они обусловлены двойственной природой человека-зверя, а в какой божественной карой за преступления, совершенные им».
Страдания человека-волка довольно обоснованно можно принять за психическое заболевание, психозависимость от образа-зверя, возникающую у такого воина. Скандинавские саги дают богатый материал примеров подобной зависимости. Далее Кардини дает интерпретацию таких представлений из «Эдды»: «Клятвопреступнику, запятнавшему себя убийством, грозит превращение в волка. Звериная природа – это нечто, находящееся вне человеческой власти. Саги постоянно напоминают, что в человеке под спудом скрывается вторая природа, своего рода «внутренняя душа», не поддающаяся его контролю. В снах и видениях она материализуется, приобретая облик животного. В зверином обличье являются людям и боги…» Как видишь, это можно понимать в той же мере и как указание на магические механизмы в психике человека, связанные с индоевропейскими представлениями о «двоедушничестве», распространенными у славян, например.
По вопросу «юношей» могу добавить следующее. «Юношами» в таких союзах считались все – кроме вождя: это ритуализация особых родственных отношений, заключавшихся между членами союза. Вождь становился их отцом, а они – его сыновьями, то есть юношами, зависящими от старшего. Как тут не вспомнить об обычае казаков брить бороду, оставляя только усы – знак юности! Общим местом в запорожском фольклоре является и мотив «баловства» казаков (сюжет многих старинных народных картин), уподоблявшихся детям в своих обычаях.
(продолжение следует...)
приписка к другу, оставляю, как важную для автора: "Я хочу получить твое письмо, где ты ясно и четко покажешь, что и почему во всем этом тебе интересно и управляешь ли ты собственными интересами. Тогда уже речь пойдет о самом мифе о волке древних славян и о запорожских «серых свитах», «сиромахах» и характерниках."

В третьей части нашего очерка постараемся раскрыть кельтские традиции воинских союзов в их ритуально-магическом (зооморфизм, оборотничество – «искажение») аспекте, характер влияния кельтов на славян и связь образа собаки (и льва у кельтов) с темой «волк в образно-символической системе представлений казачества».
Начнем с образа собаки. В последние века человечеству свойственно принципиально противопоставлять этот образ образу волка; иногда это делается по принципу оппозиции «культурный – дикий», чаще же (со времен романтизма, опоэтизировавшего дикость и демонизм) – по принципу оппозиции «свободный – раб, лизоблюд» (яркий пример – песни В.Высоцкого о волках и собаках). Для восприятия современного человека нет ничего более непохожего друг на друга, чем два эти образа. Но для древних это было далеко не так. Ведь эти древние сами инициировали рождение собаки из волка – и продолжали такие инициации, последовательно приручая волков для «освежения кровей» своего друга, сторожа и помощника на охоте и в бою… Да, в последнее время генетика уверенно подтвердила: собака и волк не просто близкие родственники – они до сих пор один и тот же вид животного! За доказательствами далеко идти не надо: одичавшие собаки, скрещиваясь с волками, дают потомство не только в первом поколении (как бывает при вязке близких, но разных видов зверей), но и во втором, и в третьем, и так далее… Собака – это одомашненный волк. Волк, «принявший на себя обязательства» сторожить и защищать человека…
Такое понимание образа собаки объясняет, почему «собакоголовых» воинов германцев времен Тацита сменили «волчьи шкуры» («ульфхеднеры») скандинавов VIII-X веков. Собственно, «смены» никакой не было – это были «одноплановые», едва ли не идентичные образы у близких друг другу (если не у одних и тех же) племен. Ведь волка в скандинавских памятниках называли «собакой Одина». Но перейдем к учителям германцев – кельтам.

С кельтами праславяне общались еще задолго до нашей эры (хотя не так долго и не так плотно, как пишут некоторые спекуляторы-неоязычники). Специалисты считают, что именно кельты передали славянам навыки обработки металлов (а заодно, скорее всего, и обряд кремации умерших, связанный, как я полагаю, с с ремесленной магией и мифологией металлургии. Кстати замечаю, что у славян едва ли не самым значимым и долгоживущим «прибежищем» магии были и являются т.н. «магические ремесла»: гончарное, кузнечное, прядильное, мельничное и др. А первоначальным погребальным обрядом славян была ингумация мертвых в эмбриональной позе – что, по мнению А.Рыбакова, указывает на веру в метемпсихоз – реинкарнацию души в другом теле, происходящую «внутри» Матери-Земли). Кельтов вообще называют «первыми цивилизаторами Европы» - и это верно: они в несколько культурно-миграционных толчков рассеялись по всей Европе (и даже напоследок по Малой Азии), привнося особенности и наработки своей цивилизации более молодым или отсталым этносам. Эту культурную (хоть и не вполне мирную) экспансию кельтов остановил Рим, в лице Цезаря нанеся их племенам серию ударов, от которых кельты так и не оправились. «Добили» их прежние ученики – германцы, перенявшие у кельтов эстафету расселения по Европе… Что же до отношений «кельты-славяне», то они для праславян были основными примерно до 1200-х гг. до н.э. – когда в «южнорусских» степях появились кочевники из Азии (скорее всего, киммерийцы, хотя на этот вопрос ученые отвечают более осторожно)… Тогда праславяне «повернулись лицом» к степи.

Вернемся к кельтам. Их цивилизация была «более созидательна», чем у древних германцев, быстро приучившихся жить за счет военных грабежей приграничных земель разрушавшейся на рубеже н.э. Римской империи. В культуре кельтов гораздо большее значение имело земледелие и ремесла, не относящиеся к обеспечению военного дела. Их продвижение по архаичной Европе представляло собой миграции разрастающихся и делящихся племен по полупустым землям в поисках плодородных земель для расселения. Можно предположить, что «ударными (передовыми, разведывательными) группами» в этом расселении служили кельтам их воинские межплеменные союзы (сохранилось несколько терминов; преобладает поздний ирландский – «фианна» как союз и «фении» как воины – члены фианны).

От кельтов осталось не так много литературных памятников, как от германцев (их эпос целенаправленно уничтожался столетиями, скажем, в Англии, завоевавшей ирландцев). Кроме того, героический эпос кельтов не так прост для восприятия, как саги скандинавов – он изобилует темными местами, которые почти не поддаются смысловому переводу (это, как признают кельтологи, магические тексты или шифры, они ритмизованы, построены на метафорах; их принято называть «реторикой»), сложными фантастическими мотивами и гиперболами. Объясняется такая сложность тем, что эпос исполнялся бардами и филидами (священными певцами, в чем-то подобными лирникам и кобзарям запорожцев и кубанцев) – а они обучались у жрецов-друидов и считались «приготовительным классом» друидической школы. Религия и магические представления друидов были организованы очень высоко и сложно – гораздо сложнее и разнообразнее, чем магия германцев (у тех вообще считалось, что колдовство – удел женщин, и кроме оборотничества берсерков и ульфхеднаров и некоторых приемов гадания и заговаривания оружия и ран, магия мужчинами не практиковалась).

У кельтов многие друиды, считавшиеся великими чудотворцами, занимались военным ремеслом и входили в фианны. Персонажи героических саг ирландцев (они называются «скелы» - «сага» понятие германское), великие воители-фении как мастерски владеют оружием и собственным телом (перечисляются десятки названий приемов фехтования, техника акробатических прыжков, при помощи которых воин перескакивает поток, пропасть, вскакивает на плечи или на «шишку щита» противнику, метание копий ногой из-под воды, шаров и др. предметов и т.д., и т.п.), так и демонстрируют магические приемы боя. Какие?
Самый впечатляющий магический воинский прием назван в скелах «искажением героя». Войдя в состояние «геройского безумия» (часто для этого сбрасывали одежду и оставались обнаженными) великий воин, дерущийся один против многих врагов, «искажался», порой вовсе теряя человеческий облик. Описывается «искажение» (одного и того же героя, иногда в одной и той же скеле каждый раз) по-разному. Вид такой человек принимает невообразимый и ужасный – вплоть до того, что описывается, что он «выворачивается наизнанку», так, что внутренние органы оказываются снаружи. Силы у таким образом «исказившегося» воина многократно возрастают, а панический ужас, охватывающий врагов при виде столь нечеловечески выглядящего противника, также, видимо, был одной из целей этого приема.
Неоднократно упоминается в кельтских памятниках о друидах-жрецах, рыцарях и героях, впадавших в безумие, на протяжении недель – а то и лет! – бродивших обнаженными, как дикие звери, по чащам и буреломам, и в конце концов через это – добровольное? – безумие обретавших новую мудрость (самый классический пример – знаменитый друид-чародей короля Артура Мерлин-Мирддин)...
Не знаю, находишь ли ты в «геройском безумии» кельтов и «искажении» ирландских воинов близость с берсеркерством древних германцев… Я нахожу – по целому ряду параметров, несмотря на то, что почти нигде в скелах не указывается, что «исказившийся» воин превращается в зверя. Чаще его сравнивают с демоном. Но – разница между скандинавским и ирландским фольклором в том, что саги описывали очень часто современные и понятные сказителям события; скелы же записывались со слов филидов и бардов, сотнями лет пересказывавших устно события и методики древних времен…
А вот «собаками» кельтских воинов-фениев называли очень часто, и слово «собака» («ку») входило первой частью в состав воинских имен (например, самого знаменитого эпического героя кельтов – Кухулина). Цитирую немецкую исследовательницу Сабину Хайнц («Символы кельтов»):
«Собака … символизирует охоту, борьбу, смерть или ее предвестие. … собаки – это животные, служащие для защиты/охраны как в этом мире, так и в потустороннем. Являясь охотничьим животным, собака имеет двойную функцию: активного агрессора и защитника своего господина и его богатства. … Вообще, во многих именах и названиях, встречающихся в ирландских сказаниях, содержатся элементы слова «собака» (cuno, cu, con, coin, cona, conaib). Ку Рой борется против собачьих голов, Конхобаром («собака-помощник») зовут короля Ольстера, Коналла Кернаха обезглавливают три Руадхойна, по-русски «рыжие собаки». Воинственный аспект образа собаки ясно виден… У кельтов были также боевые псы, которых они воспитывали из волков».
Добавляю пересказ легенды о Кухулине: этот герой (эталон воина для ирландских кельтов) начинает свои подвиги ребенком и умирает, будучи еще совсем юным: «Выдающийся герой ирландских сказаний Кухулин имеет непосредственное отношение к собаке. Он сам называет себя «собакой своего приемного отца» - кузнеца Куланна, так как его первым геройским деянием было убийство собаки – он убил собаку своего приемного отца. За это на него были наложены табу, связанные с собаками» (Сабина Хайнц). К этому по-западноевропейски невразумительному пассажу необходимы русские пояснения: Кухулин по некоторым версиям был сыном бога Луга (божество ремесел и бог-воин); он убил чудовищного пса своего приемного отца-кузнеца и за это сам был обязан выполнять его сторожевые функции. Думаю, Эдуард, интерпретация этого мифа очень прозрачна: герой-воин берет на себя функции сторожевой собаки – вот социальная функция фения. Не забудьте про отца героя – бога ремесел и отчима – кузнеца: эти образы пригодятся как индоевропейские параллели при дальнейшей реконструкции праславянского мифа о волке…
Итак, воинов своих мужских межплеменных союзов кельты – символически? - именовали «псами». Волк в кельтских памятниках почти не упоминается (однако боевых псов кельты воспитывали из волков). К образу боевого пса приближается в образно-символической системе кельтов образ льва – этакого «божьего, или солнечного пса» (львы, понятно, в Европе не обитали, и их изображали по аналогии с большими и грозными собаками. Как в русских, так и в кельтских сказках львы выполняют функции сторожевых собак – лев, спасенный кельтским героем Овайном, становится его верным другом и помощником в бою; львы на цепях в рыцарских легендах Артуровского цикла стерегут от героя замок, девушку или сокровище).
Наряду с волком-боевым псом как в символике кельтов, так и в древнегерманской символике связан с идеями войны и мудрости – ворон. Ворон – птица Одина, как волк – собака Одина. У кельтов слово «ворон» (bran – как видишь, однокоренное славянскому) также входило в состав воинских имен. В Галлии, к западу от Лиона, проживало даже целое племя (а может быть, воинский союз?) Brannovices, что означает «вороны-воины». В ворона, по преданию, превратился после смерти в бою король Артур. Имеется валлийское (кельтоязычный народ Британии) предание «Сон (вещий) Ронабви», в котором вороны выступают в качестве войска мифологического героя Овайна (запомним! Мифологический герой Овайн имеет сторожевого пса-льва(-волка?) и воронов-воинов, сражающихся за него. Этот персонаж вполне «тянет» на роль кельтского божества, «загримированного» бардами христианских времен под рыцаря короля Артура). Воинственные и магические функции этой птицы у кельтов очевидны (Сабина Хайнц).

Последний интересный момент – на этот раз сугубо практический (организационный). Есть основания считать, что кельские мужские воинские союзы-фианны набирались (лидером?) или самоорганизовывались по принципу взаимодополняющих друг друга особых способностей членов союза. Каждый фений обладал каким-то уникальным, гиперразвитым у него одного даром – а «в комплексе» все они составляли единый ансамбль способностей, работающий слаженно, как оркестр, на выполнение общей задачи. (Вообще-то это очень напоминает принцип набора героем «чудесной дружины» для совершения невозможного подвига в волшебных русских /и др. народов Европы/ сказках – например, сказка «О семи Симеонах». Можно предположить, что этот принцип – «организующий» в традиционных мужских воинских союзах индоевропейских народов.) Можно также выдвинуть гипотезу, что в процессе решения общей задачи шло взаимное обучение членов коллектива…
Приведу только один пример – самый впечатляющий – из кельтского «Мабиногиона», о способностях воинов фианны короля Артура (имена воинов перечисляются в родительном падеже – это ответ героя на вопрос стража ворот, кого из дружины короля он может назвать): «… эти три мужа были славны такими тремя достоинствами: за Хенбедестиром никто не мог угнаться ни бегом, ни на коне, а от Хенваса Адайнауга не убегал ни один четвероногий зверь дальше чем на акр /200 метров/, прежде чем Хенвас убивал его, а Сгилти Аскаундройд, если господин приказывал ему быть гонцом, никогда не искал дорогу полегче, а бежал напрямую, и если лес вставал перед ним, то он бежал по верхушкам деревьев; за всю свою жизнь он не смял ни одной травинки и не погубил ни одной из них, так легок был его шаг… И Канира Кайнварваука (когда ему сообщили, что у него родился сын, он так сказал своей супруге: «Госпожа, если это мой сын, его сердце всегда будет холодным и в руках у него не будет тепла; если это мой сын, то он будет донельзя упрямым; и еще одно свойство будет у него: что бы ни было у него в руках или на спине, большая ноша или маленькая, никто не увидит ее; и еще одно свойство будет у него: в огне он не сгорит, в воде не утонет; и еще одно свойство будет у него: не найдется на земле никого, кто бы лучше него служил своему господину»)… и Ослу Гахлехлваура (который всегда носил при себе нож с широким лезвием; когда Артур со своими гостями приблизились к стремительному потоку и стали искать место поуже, чтобы перейти через него, Осла Гахлехлваур положил поперек него свой нож, и тотчас вырос на этом месте мост…)… и Гихла Койса Хита (который одним прыжком умел покрыть триста акров, и никто в Ирландии не мог превзойти его)… И Сола, и Гвадина Оссола, и Гвадина Одиайта (Сол мог целый день простоять на одной ноге, под ногами же Гвадина Оссола даже самая крутая гора превращалась в плоскую равнину, а из-под ног Гвадина Одиайта, если он шел по камням, летели искры – это он расчищал дорогу для Артура, если ему мешала какая-нибудь преграда). И Хирерума, и Хиратрума (когда они отправлялись в гости, три округа варили, жарили и парили, и они ели до полудня и пили до ночи, пока не наставала пора идти спать, и тут они с жадностью набрасывались на вшей и клопов, словно век не ели; после них не оставалось в закромах ни жирного, ни постного, ни свежего, ни соленого, ни вареного, ни сырого)… И Сирина, сына Сигнедита (у него была такая широкая грудь, что он мог выпить до последней капли все море, на котором стояли на якоре три сотни кораблей). И Хракамури из свиты Артура (какой бы ни показали ему амбар, пусть даже для зерна с тридцати полей, от одного его удара цепом и стропила, и балки, и все доски превращались в овес, аккуратно ссыпанный на пол)… И Аскардава, и Аскидита (тоже из свиты Артура, его гонцы, у которых ноги были быстрее мысли)… И Булха, и Кавулха, и Севулха, сыновей Клетива Кавулха и внуков Клетива Дивулха. (Три их щита – три огненных солнца. Три их копья – три безудержные молнии. Три их меча – трое безжалостных убийц… Три их пса… Три их коня…)… и Гухрира Гвалстауда Иайтойта (который знал все языки земли), и священника Кеткрума. И Клиста, сына Клиствайнада (который, будь он даже на семь локтей под землей, все равно услышал бы, как на расстоянии пятидесяти миль просыпается утром муравей). И Медира, сына Метридита (который из Гехли Вика мог попасть в крапивника на Эсгайр Ойрвеле, что в Ирландии). И Гвиауна Хлагада Ката (который мог срезать перепонку с глаза комара, не потревожив его). И Ола, сына Олвита (за семь лет до его рождения у его отца украли свинью, и когда он подрос, то выследил вора и привел домой семь стад свиней)…
/Артур начал отбирать людей из своей дружины для исполнения трудного подвига:/ Кай мог вдохнуть воздух и не дышать под водой девять дней. И еще девять дней и девять ночей он мог не спать. Рану, которую наносил Кай, не брался лечить ни один лекарь. Чего только не умел Кай! Если ему хотелось, он мог стать выше самого высокого дерева. Внутри у него горел жаркий огонь, и, когда шел дождь, все мгновенно высыхало под его рукой /эта способность не напоминает тебе восточные трансовые техники?/, а когда его спутники замерзали, он был для них вместо печки.
Еще Артур позвал Бедвира, который всегда был там, где был Кай, и с которым никто не мог сравниться в быстроте, кроме Артура и Дриха Айла Кибтара. И пусть у него была одна рука, три не могли бы быстрее убить врага на поле брани, чем его одна…
Позвал Артур и Кантелига Разведчика.
- Иди и ты с вождем.
Никто лучше него не мог разведать все в чужой стране, а он это делал как в своей собственной. …
Позвал и Гвалхмая, сына Гвиара, потому что он никогда не возвращался домой, не исполнив задуманного. Он был лучшим ходоком и лучшим рыцарем…
Еще Артур позвал Мену, сына Тайгвайта, чтобы в чужой стране он заколдовал рыцарей и они стали невидимыми для других, зато сами могли бы все и всех видеть». (наконец-то конец цитаты!!! Надеюсь, ты сумел одолеть этот текст и не окончательно охренеть. Это трудно.)
Как видишь, здесь много сказочных гипербол (в которых можно все же найти явственные намеки на колдовские трюки и трансовые эффекты, сходные и с западными, и с восточными «аналогами» - и в частности, с легендами о запорожских характерниках!), и все же принципы необходимых походных и разведовательно-диверсионных способностей налицо. /Запись «Мабиногиона» относят к началу XIV века, легендарный Артур жил в V веке н.э./

С кельтами закончили. Продолжение следует.


Создан 17 апр 2010